Хорошо было ехать по прохладе, смотреть на колышущиеся спины лошадей, слушать августовскую ночь, вдыхать ее запахи. Джамиля ехала впереди меня. Бросив вожжи, она смотрела по сторонам и что-то тихонько напевала. Я понимал - ее тяготило наше молчание. В такую ночь невозможно молчать, в такую ночь хочется петь! И она запела. Запела, быть может, еще и потому, что хотела как-то вернуть прежнюю непосредственность в наших отношениях с Данияром, хотела отогнать чувство своей вины перед ним. Голос у нее был звонкий, задорный, и пела она обыкновенные аильные песенки вроде: "Шелковым платочком помашу тебе" или "В дальней дороге милый мой". Знала она много песенок и пела их просто и задушевно, так что слушать ее было приятно. Но вдруг она оборвала песню и крикнула Данияру: - Эй ты, Данияр, спел бы хоть что-нибудь! Джигит ты или кто? - Пой, Джамиля, пой! - смущенно отозвался Данияр, попридержав лошадей.
